Лет десять назад там уже шла "Анна Каренина" - в постановке немецкого хореографа Кристиана Шпука, хит многих европейских сцен. Спектакль запомнился своей киношной лаконичностью, изысканной красотой сценографии, искренней верой в мелодраматизм Толстого, отсутствием хореографических идей - и при этом невероятным зрительским успехом.

Судя по всему, этот эффект впечатлил Максима Севагина, тогда только пришедшего в театр юного танцовщика, с тех пор выросшего в худрука труппы и хореографа. Потому что он, включив в свою команду автора драматургической концепции и либретто Андрея Золотарева, художника Владимира Арефьева и художника по свету Олега Страшкина, решил воспользоваться рецептом предшественника. Только вместо музыкальной окрошки Шпука, в которой преобладал Рахманинов, Севагин выбрал партитуру Ильи Демуцкого, написанную восемь лет назад для одноименного балета Юрия Посохова и поставленного в чикагском Балете Джоффри.

Сложно понять, чем хореографа, раньше не проявлявшего вкуса к сентиментализму, привлекла музыка, играющая с городскими романсами позапрошлого века и не предполагающая хореографической парадоксальности. Но он не стал использовать готовую партитуру, а привлек композитора к сотрудничеству, что обернулось довольно значительными переделками музыки - с изменением порядка номеров и даже дописанными важными фрагментами. (Вероятно, поэтому на афише новая "Анна Каренина" значится не балетом Ильи Демуцкого, а только на его музыку.)

Переделки были вызваны идеей хореографа провести в спектакле две равнозначные линии - Анны и Левина. С точки зрения литературоведения позиция безусловная, но отбрасывающая многовековую народную мудрость: в балете мысль должна быть одна - но пламенная. Таковы условия бессловесного жанра, преодолеть которые удается исключительно редко.

Визуально эту идею отлично воплотил художник Владимир Арефьев. Он выстроил на сцене лаконичную коробку с ритмичными прорезями по периметру. Она регулярно превращается в "двухкомнатную квартиру", в каждой части которой - собственная линия жизни: в одной - роскошная люстра, в другой - телега со стогом сена, в одной страдает Кити, в другой - Левин, в одной Анна бьется об уставшего Вронского, в другой - успокоенная Кити в ожидании родов сияет обретенным покоем.

Но музыка Демуцкого не так универсальна, чтобы одновременно выражать эти контрасты. Стреноженная ею хореография тоже оказывается одноцветной. Роман Толстого со своей полифоничностью линий и многомерностью каждого образа требует умения задать тему и развивать ее во все усложняющихся вариациях. В балете дуэты нанизываются один на другой, не столько варьируясь, сколько сливаясь в один пластический вопль главной героини, мечущейся между двумя партнерами.

Левин тоже выглядит скорее членом мужской свиты и лишь после гибели Анны выходит на первый план в буколически-счастливом финале. Поверить в него зовет голос введенной в спектакль певицы (Лариса Андреева), но не танец.

Пройдя собственный путь, Севагин в конце концов оказывается там же, где и многочисленные предшественники, стремящиеся поставить "Анну Каренину" на пуанты: балет вновь проигрывает сюжету. Правда, как худрук хореограф выдвигает пару выразительных артистов - Анфису Ощупкову (Анна) и Романа Шевченко (Вронский), чья юность придает спектаклю искренность и порывистость. Их герои при этом могли бы носить имена Джульетты и Ромео, Манон и де Грие, Маргариты и Армана.

Тем не менее зрители благодарны за то, что они - лишь наблюдатели чужих страданий, и устраивают нынешней "Анне Карениной" такие же овации, как предыдущей.