Выставка в Серпухове рассказывает, как европейские мотивы обрели русский характер

В Серпуховском историко-художественном музее открылась выставка «Боги и люди. От мифа к истории». Русская икона здесь соседствует с ренессансной живописью, а европейские сюжеты постепенно становятся русскими. Разбираемся, как это произошло, в нашем материале.

Ступил на выставку — и вот ты на Страшном суде. Перед глазами две работы неизвестных мастеров на библейский мотив: наша и нидерландская. Одна — типичная русская икона XVII в., задуманная не как предмет искусства, а как окно в потустороннее. Вторая же чисто ренессансная — обнажённые тела, сложные анатомические позы, контрастная игра света и тьмы. Нидерландский художник в XVI в. не был скован рамками догматов: он пропускал Священное Писание через призму своего видения и вкуса. Иконописец, напротив, следовал строгим правилам традиции. И это не плохо — это два разных подхода, в конечном счёте служащих одной цели. Присмотрись внимательнее, и ты найдёшь схожие детали — взять хотя бы расположение персонажей. Иисус на престоле, праведники по правую руку, грешники по левую. Но скоро всё переменится: европейская традиция проникнет в Россию, но не покорит её, а начнёт сосуществовать поодаль от иконографии.

Виновник тому — Пётр I. Император Всероссийский, тяготевший к Европе, привезёт на родину немало образцов тамошнего искусства, мечтая обучить наших мастеров по западному образцу. Близ интерпретаций Страшного суда стоят скульптуры Антонио Тарсиа, когда-то украшавшие петровский Летний сад. А вот и сам правитель на картине забытого отечественного автора, празднующий разгром шведов. Мы ещё не раз встретим Петра на экспозиции. Вот он в окружении подданных руководит установкой новой статуи на полотне Василия Кучумова. А здесь последние годы императора: мифически-анекдотичная сцена, в которой он застаёт измену супруги, на картине Николая Неврева.

Измены, может, и не было, но другой факт ясен: европейское искусство хлынуло в Россию, смешалось с нашей культурой, закралось в умы русских художников. Богачи открыли для себя новое хобби — коллекционирование картин. Их становилось всё больше, а следующие поколения живописцев, глядя на сюжеты античных мифов и библейских преданий, как и завещал Пётр, перенимали опыт, учились и совершенствовались. Спустя пару десятилетий императрица Елизавета Петровна учредит Академию художеств.

И об этом рассказывает выставка: как менялось наше искусство. И речь тут не об отказе от нашего в пользу нового. Да, русские художники написали немало сюжетов, вдохновляясь зарубежными коллегами: и античный «Праздник Вакха» на холсте Генриха Семирадского, и новозаветное «Исцеление расслабленного» Алексея Егорова. Но уже тут чувствуется наш, самобытный и по-русски тоскливый подход к знакомым сюжетам: глядя на картину «Совесть. Иуда» Николая Ге, почему-то чувствуешь всепоглощающее одиночество вместо ненависти к предателю Христа.

Пройдёт совсем немного времени, и живописцы обратят взор к родине, а сюжеты нащупают самобытный окрас. Это и былинный «Витязь на распутье» Виктора Васнецова, и религиозное «Видение отроку Варфоломею» Михаила Нестерова. Героями полотен постепенно становятся князья и цари, местом действия — русские сёла и княжьи палаты. Картины начнут говорить об эпизодах русской истории: «Агенты Дмитрия Самозванца убивают сына Бориса Годунова» Константина Маковского и «Покорение Новгорода» Клавдия Лебедева. А потом художники и вовсе откажутся от конкретики, исследуя русский быт и перекладывая его на свои холсты. «В приказе» Александра Янова не рассказывает историю, а показывает уклад жизни государственных служащих. На картине «Немец» Сергея Иванова зритель наблюдает комичную реакцию народа на иностранца, и не важно, кто он, где и когда это произошло, — подобные ситуации случались повсеместно.

Выставка «Боги и люди» — о том, как европейские мотивы пришли в Россию, трансформировались и обрели русский характер. От древнегреческих божеств и христианских преданий — к нашим правителям и простым русским людям. Здесь же и православная икона, которая не канула в Лету: она не только осталась, но и стала частью быта в исторической живописи. И конечно, о том, что мы приобрели после петровских реформаций и что сохранили вопреки им. А главное — чужое, если пропустить его через себя, перестаёт быть чужим и становится своим.