Я ранее высказался, что природа – эта жуткая лесная глушь Карелии – оказалась самым большим нашим врагом. Разумеется, это отчасти верно, но в то же самое время природа эта – также и наш единственный друг и утешитель. Она изливала свою божественную, ошеломляющую, сурово-величественную красоту в наши души. Она наполняла их жизнью и разжигала любовь к той земле, за которую мы сражались. И вела нас сквозь полыхающие языки очищающего огня страдания.

Прекрасна земля Карелии. В природе её бескрайних нетронутых лесов, которых никогда не касалась человеческая рука, есть нечто величественное и возвышенное.

Именно в это время года, на золотом переходе от лета к осени, лес достигает своей наивысшей красоты. Путник видит перед собой ярко освещённую солнцем сопку, на склонах которой растут жёлтые берёзы, красные осины, тёмные ели и стоят серебристые остовы умерших сосен. Какое же великолепие красок у этой сияющей медью сопки! И если подняться на её вершину, то перед тобой, насколько хватает глаз, откроется одетый в осеннее убранство лес, который сливается вдали в постепенно синеющую сизую таёжную глушь.

Вспоминаются те обширные ржаво-коричневые торфяные болота Карелии, на которых растут лишь чахлые скрюченные сосны. По утрам, когда на болоте ещё лежит туман и восходящее солнце бросает сияющие лучи света на белесый дымчатый саван бескрайней пустоши, в душе путника взмывает торжество нового дня.

В глубине сизой таёжной глуши зачастую можно найти лесную ламбу¹. Её окружает угрюмый сумрак глухого ельника. Седобородые ели растут прямо по береговой кромке. А некоторые серебристые остовы склоняются и поверх неё. Поверхность ламбы темна, как воды Туонелы², лишь серебристые узоры ряби красиво извиваются на ней. Вдоль берегов растут кувшинки. И может статься, что путник увидит ещё и плавный изгиб шеи лебедя и его белоснежную грудь, отражающимися в тёмной глади ламбы. И это – прекраснейшее видение этой глухой чащи.

В гуле вековых сосен и в грохоте порогов слышится хвалебный гимн свободы первозданной глуши. Природа Карелии была свободна всегда, от начала времён. Её не разоряла и не оскверняла человеческая рука. Лишь косолапый да орёл живут там полноправными хозяевами…

Вижу, что опять, уже во второй раз, далеко отклонился от задуманного мною бесхитростного описания военных действий. Так вернёмся же вновь от лирики к последовательности реальных событий.

19 сентября неприятель произвёл своё первое нападение на деревню Вуоккиниеми. Хотя силы его не были тогда сколько-нибудь велики, однако положение наших внушало изрядные опасения, так как все главные силы были отправлены в рейд двумя отрядами, один – к Кентъярви⁴ и другой – в направлении Аконлахти⁵, чтобы по возможности очистить от противника эти места. В деревне находились лишь штаб, 11 бойцов местной самообороны из Ухтуа (всего их было в наших отрядах порядка 30 человек) и находившиеся на попечении нашей санитарной службы раненые и заболевшие солдаты.

Эти наспех собранные силы обороняющихся тем не менее ответили на огонь врага так энергично, что после пары часов боя атакующие были вынуждены отступить. За это спасение Вуоккиниеми мы должны в первую голову благодарить два наших бомбомёта, оказавших своим сильным грохотом огромное моральное воздействие на противника.

Тем не менее следствием первого, впрочем весьма бескровного, но громкого боя за Вуоккиниеми стало то, что главным нашим силам пришлось отказаться от своего прежнего намерения и ускоренным маршем устремиться на помощь защитникам деревни. Хотя они и прибыли к месту назначения, когда непосредственная опасность уже миновала, но их прибытие было тем не менее необходимым, так как противник начиная с этого дня предпринимал регулярные нападения на деревню.

Всё же они были более слабыми и носили скорее дразнящий характер. На протяжении недели вокруг деревни имела место незначительная перестрелка.

Наша экспедиция уже планировала отступить в Финляндию, но поскольку не имелось достоверных сведений о численности сил противника, решено было задержаться в деревне ещё на несколько дней. Но затем, когда противник появился в Айонлахти⁶, между Вуоккиниеми и Финляндией, где он 30-го числа напал на конвой, сопровождавший обоз с имуществом, то отступление стало неотложным. Выход был назначен на 1 октября.

На случай возможных неожиданностей и для прикрытия пути отхода капитан Куйсма накануне отправил вторую роту нашей экспедиции в направлении Толлонйоки⁷. Мы подошли к самой окраине этой деревни, но когда выяснили, что перед нами находился отряд противника в 300 штыков, отказались от попытки её захвата, которая являлась абсолютно невозможной для нашей роты в 60 штыков.

Произошла лишь незначительная стычка между дозорными противника и нашими разведчиками, после которой наш отряд отошёл обратно в направлении Вуоккиниеми, расположившись на ночь лагерем в лесу за пределами деревни.

Первый день октября начинал светлеть. Ночью был сильный заморозок, оставивший на земле белый, искрящийся в лучах восходящего, с огненно-красным оттенком, солнца, покров инея. Это было одно из последних прекрасных утр золотой осени.

Подразделения, находящиеся в деревне Вуоккиниеми, уже примерно в четыре часа утра стояли в походном порядке на плацу у своих казарм в ожидании приказа на отступление.

Но как раз когда всё было готово и ротные фельдфебели докладывали своим командирам о наличном составе, внезапно, посреди тихого и ещё брезжащего утра, с окраины деревни донеслась яростная винтовочная и пулемётная трескотня.

Оказалось, что противник за ночь окружил деревню, тем самым перерезав нам путь к отходу. Полагаясь на своё огромное численное превосходство, он теперь, по-видимому, решил раз и навсегда полностью уничтожить измотанные тяготами войны остатки нашей экспедиции.

Внезапность вызвала поначалу некоторое замешательство в подразделениях, выстроенных в плотные походные ряды, но несмотря на то, что наши ещё некоторое время оставались прямо на открытом плацу, из-за допущенной противником ошибки в вычислении прицела лишь 3 человека было ранено. Стремительно бросились на проходящую через центр деревни невысокую песчаную гряду, которая и ранее служила нам отличной оборонительной позицией. Здесь была развёрнута стрелковая цепь, начавшая неторопливо и методично отвечать на огонь противника.

Неприятель тотчас же предпринял свою первую попытку штурма. В колоннах отделений он двинулся к нашим позициям. Но мы не запаниковали. И лишь когда он был уже совсем близко, два наших станковых пулемёта, сохранявшие до этого момента молчание, открыли огонь.

Опустошение в рядах беспечного противника оказалось страшным. По мере рассвета становилось видно, как они погибали целыми группами, а оставшиеся спасались бегством обратно под защиту леса.

Наше положение, тем не менее, было по-прежнему критическим. Ведь было отчётливо заметно, как оправившийся от первоначального потрясения противник вновь начал приближаться к нам, на сей раз под прикрытием строений и межевых канав. Доносились крики и звуки команд на русском языке. Очевидно, неприятель ещё более крупными силами готовился к новой атаке. Было совершенно неясно, чем всё это закончится!

К счастью, спасла положение вторая рота, которая – как мы помним – осталась на ночь в лесу за пределами деревни. Она нанесла внезапный удар в спину противника. Хотя мы и не смогли использовать для этого более 30 человек из-за незащищённости нашего собственного тыла, но, тем не менее, преуспели в своём намерении. Когда противник, совершенно неожиданно и не предчувствуя беды, получил этот удар, он решил, что сам оказался в окружении. Им овладела паника, и вся эта масса устремилась прямо к нашей слабой и редкой цепи.

Завязалась яростная круговерть драки. Сверкали штыки, взлетали винтовочные приклады и ручные гранаты взрывались, вздымая в воздух густые столбы дыма. Доносились отрывистые выкрики команд, хриплая брань, вопли умирающих и рвущие сердце стоны раненых.

Но эта адская рукопашная схватка длилась недолго. Наш отряд был настолько малочислен, что пришлось – когда ещё и наш ручной пулемёт вышел из строя – отступить перед лицом превосходящего врага и попытаться через леса спастись на финской стороне границы.

Однако эта наша атака всё же привела к тому, что находившаяся в деревне первая рота уцелела. Она, воспользовавшись возникшими в рядах врага смятением и неразберихой, бросилась к находившимся на берегу лодкам и выскользнула из деревни.

Весь наш обоз, однако, забрать с собой было невозможно, так что оставшаяся его часть была подорвана, равно как и два наших миномёта. Вместе с войсками бегством спасалось также и множество верного нам до самого конца гражданского населения, которое не пожелало остаться беззащитным перед лицом мести и жестокого террора со стороны неприятеля.

Битву за Вуоккиниеми должно считать нашей большой тактической победой. Ведь там мы спасли себя из кольца окружения врага, насчитывавшего порядка 500 штыков, который, вдобавок ко всему, потерял – по свидетельству взятых в бою пленных – более 100 человек убитыми. На поле лежали самые настоящие завалы из тел, скошенных огнём наших станковых пулемётов. С нашей стороны потери, напротив, составили всего лишь 9 убитых, но именно они и были лучшими из наших людей. В том числе вражеская пуля сразила егерского лейтенанта Сайрио. Честь павшим!

Битва за Вуоккиниеми была битвой, очистившей наше имя. Хотя финской экспедиции и пришлось в ней оставить поле боя, а вместе с тем и всю Беломорскую Карелию, она, тем не менее, – как было метко сказано в нашем последнем приказе – буквально в самый последний момент спасла свою воинскую честь. До сей поры нам приходилось только отступать, к несчастью, неся потери, но теперь враг впервые ощутил на себе, что мы тоже умеем драться.