На экранах — «Лабиринт чудовищ» (Cisza nocna) Бартоша Ковальски. Михаил Трофименков готов согласиться с прокатчиками в том, что это фильм ужасов, но ужасы эти далеки от обычных, свойственных этому жанру кино.

Есть такой специфический почти что жанр — пьесы и фильмы, действие которых происходит в доме престарелых. Причина их появления, помимо гуманистических импульсов авторов, имеет еще и чисто функциональный характер. Они дают состарившимся актерам возможность, иногда последнюю, выйти на сцену театра, где им давно нет места в репертуаре, или напомнить о себе кинозрителям. Есть, конечно, что-то смутно унизительное в том, что звезды былых времен упакованы по сюжету именно в дома престарелых. Но, что поделать, иной драматургии сама жизнь не предлагает.

Вот и «Лабиринт чудовищ» — такой фильм престарелых, но сохранивших отличную профессиональную форму актеров.

Роль Люциана стала последней для 79-летнего Мацея Даменцкого. Здзиславу Вардейну и Влодзимежу Прессу на момент съемок — 83 года, Анне Нехребецкой — 76. Анне Коженецкой и вовсе 85, но и роль у нее простенькая: привидение Крыся в ночной рубашечке, постоит, постоит и растает.

Все они известны в Польше более, чем в России, как-то не случилось им сниматься ни у Вайды, ни у Кавалеровича, ни у Хаса, ни у Кесьлёвского. Помним мы только Пресса: как же, как же, белозубый танкист Григорий Саакашвили из сериала «Четыре танкиста и собака». Здесь он тоже играет душу кампании — бриджиста и мастера карточных фокусов Эмиля.

Даменцкий же играет свое альтер эго: его Люциан — тоже актер. Но когда в воспоминаниях всплывет отрывок из его спектакля, невольно подумаешь, что вот они, главные ужасы-то и начались. Стоит Люциан, обвязанный канатами, на сцене и глаголет: «Темнейший шагает во тьму, оскверняет все сущее, крадет душу бог небытия. Ступай под землю, под воду, найди камень, уничтожь Ничто».

Классика ли это польского символизма, что-то авангардное или невольная пародия на авангард? Какая разница.

Болотная гамма, в которой снят «Лабиринт», усугубляет депрессию, в которую психологическая, даже психопатологическая, драма старости, предательства и ожидания смерти погружает. То есть это фильм обыденных ужасов.

Люциана после смерти жены Крыси сдают, разлучив с любимым псом Шекспиром, в дом престарелых толстомордый сын Павел (Себастьян Станкевич) и его беременная жена. Сдают якобы временно: потерпи, папа, вот ремонт закончим и заживем счастливо в новом, роскошном доме. Заранее понятно, что это бесстыжий обман, в котором Люциан убедится, лишь когда телефон сына перестанет отвечать.

Встречает дом Люциана негостеприимно. Диктатор-директор (Роберт Вабик) — столь же разъевшееся существо, как и Павел. Доктор потчует непонятными пилюлями: по уверению болтуна Эдварда (Вардейн), это бигфарма тестирует на беззащитных «кроликах» опасные разработки. Соседка в столовой в ответ на «доброе утро» заходится в истошном крике.

Из развлечений — утренняя зарядка, телепередачи о жизни после смерти, церковные службы да дни рождения, на которых постояльцам по чуть-чуть наливают. Ну, а кому невмоготу, тому медсестра Ирмина (Мальгожата Коцик) покажет сиськи за пятьдесят злотых.

Свой кружок, конечно, у Люциана сложится: Эдвард, Эмиль да моложавая Хелена (Анна Нехребецка), на которую мужчинам очень приятно смотреть. Но смерть то и дело вырывает кого-то из персонажей, вырвет и ее.

В общем, странно ли, что в такой атмосфере Люциану снятся дикие сны. Вот профессору в «Земляничной поляне» тоже снился кошмар, но это же не делает шедевр Ингмара Бергмана фильмом ужасов. В кладовке страшная голова (не его ли собственная), придавленная сломанными стульями, обращается к Люциану строками из того самого спектакля про «темнейшего».

Подначиваемый головой идти «под землю, под воду», Люциан обнаруживает тайные и бесконечные уголки дома, где его караулят два неописуемых чудовища. Такие гибриды крокодила, бегемота, сороконожки и бронепоезда. Смекалистый Люциан сумеет победить их: пригодятся даже те самые таблетки, которые он предусмотрительно не глотал. Но победа оборачивается апокалипсисом в торжественном, жутком и необъяснимом финале.

Но самое жуткое в фильме это, конечно, не чудища, а то, как Люциан подолгу всматривается в зеркало или листает пустые, абсолютно пустые страницы своего дневника.