Смену сезонов часто связывают с обострением психических расстройств. Действительно ли это так и с чем может быть связано, как поддержать школьника-подростка во время учебного года и как отличить болезненную любовь от здоровой, а также о многих других секретах человеческого мозга «Известиям» рассказал врач-психиатр, доктор медицинских наук, заведующий кафедрой психиатрии и медицинской психологии Института нейронаук и нейротехнологий РНИМУ им. Н.И. Пирогова Минздрава России Андрей Шмилович.

Андрей Аркадьевич, мы только что пережили очередную смену сезона. Действительно ли наша психика на это болезненно реагирует, и многие подвержены так называемому осеннему обострению?

— Вы правы, действительно, существует понятие сезонной ритмики так называемых психических расстройств. Но большинство людей считают, что это напрямую связано с изменением погоды. Летом и зимой нам комфортно. А вот осенью и весной, вообще в демисезон, ни то ни се. Непонятно, что надевать, слякоть, насморк. Вообще переход из одного состояния в другое требует адаптации. Но я знаю другие причины этой сезонной ритмики. В основном этому подвержены аффективные расстройства, то есть расстройство настроения и так называемые сезонные депрессии. Это официальное диагностическое явление в нашей классификации. Есть люди, которые как часы реагируют своим заболеванием на изменения сезона. У меня даже есть пациенты, которые знают дату, когда у них начнется депрессия. Уже много лет на себе это ощутили. Это бывает достаточно редко. Но связано это, как доказали ученые в области фундаментальных наук, биологических наук, с изменениями циркадного ритма. Это ритм сна бодрствования, который определяется продолжительностью светового дня.

То есть осенью нам просто не хватает солнца?

— Имеет значение именно динамика светового дня, изменение продолжительности светлого и темного времени суток. У нас есть в головном мозге такая железа, которая называется эпифиз, она вырабатывает мелатонин. Мелатонин — это активное вещество, белок или нейротрансмиттер, который активирует определенные клетки головного мозга, участвующие в торможении или активации нашей центральной нервной системы. Благодаря мелатонину, когда начинает смеркаться, наш мозг начинает засыпать, а когда наступает рассвет, мозг начинает пробуждаться. Это естественное положение вещей. Но если есть генетическая предрасположенность, определяющая высокую чувствительность центральной нейросистемы головного мозга к таким переменам, то это может стать триггером для обострений. Железобетонное доказательство — это наша статистика. Понятно, что там есть много допущений. Количество обращений за помощью далеко не всегда равно количеству заболеваний, впервые возникших или обострившихся, но даже параметр обращаемости, с учетом погрешности, всё равно в значительной степени увеличивается в осенне-весенние периоды. Не только аффективные расстройства, но и расстройства тревожного спектра тоже учащаются в своей представленности.

Как долго длится адаптация организма к смене сезона?

— Если человек здоров, то это как джетлаг. Мы меняем часовой пояс. За короткое время организм переживает стресс, наступает нарушение сна, появляется эмоциональная неустойчивость, раздражительность, тревожность, тоскливо-апатические состояния, а в некоторых случаях, наоборот, какой-то эйфорический фон возникает. Но через 4–5 дней адаптация происходит. Всё синхронизируется с новым циркадным ритмом, в котором оказался человек, и всё восстанавливается. Но если есть предрасположенность, то этого достаточно, чтобы запустить болезненные процессы. Тогда мы часто видим, что наши пациенты обостряются, когда начинается отпускной сезон, и они улетают куда-то на другие часовые пояса отдыхать. И прилетев отдохнуть, вместо отдыха у них всё наоборот ухудшается. Вместо хорошего настроения плохое.

Это очень важная тема, потому что нам кажется, что с помощью отпуска мы разгружаем свою нервную систему. А как тогда отдыхать, если это тоже вредно?

— Если говорить в контексте здоровых людей, то я всегда вспоминаю легендарного Илью Михайловича Мечникова, нашего знаменитого нейрофизиолога, который говорил о том, что для полноценного функционирования организма и психики требуется смена умственного и физического труда.

Огород на даче?

— Это может быть не только огород, но и какая-то активность. У урбанизированного человека физический труд далеко не всегда ассоциируется с отдыхом. Для него, наоборот, отдых — это лежать на пляже, отключить все гаджеты и просто наслаждаться покоем, тишиной, спокойствием и обездвиженностью. Но для организма, с точки зрения физиологии, большинства его функций, это не становится отдыхом. Наоборот, происходит застой определенный в крови, в определенных органах. Суставы нуждаются в подвижности, чтобы не происходили дегенеративные артритические изменения. Главное, что головной мозг, когда останавливается в своем функционировании резко, перестает питаться своими аналептиками, своим допингом — мыслью. Поэтому пустоголовое обездвижение в конечном итоге лишь утомляет с физиологической позиции. Как же нам отдыхать? Мы все находимся в цейтноте, у нас перегрузки. Идеальный вариант, прилетев куда-то на отдых, распределить свой отдых таким образом, чтобы такая обстановка чередовалась с интеллектуальной и физической активностью. Это экскурсии, литература, собеседники интересные. Может быть, туристический маршрут, поход, плавание. Надо чередовать, не увлекаться чем-то одним. Тогда отдых действительно может быть полноценным.

А если не удается расслабиться даже в отпуске?

— Есть такое расстройство, которое называется неврастения. Это заболевание тоже есть в международной классификации болезни. Внешне оно проявляется как обычная усталость. Я там что-то не успел, я завален делами с просроченными дедлайнами, на меня начальник не так посмотрел, еще что-то. В общем, я уже устал, у меня нет сил, я уже третью ночь не сплю, пытаясь вылезти из этой ямы и так далее. Мне нужно отдохнуть. На самом деле, в такой ситуации отдых не помогает. В конечном итоге тревога лишь усиливается. У каждого из них своя головная боль, и поэтому отдых у неврастеника превращается в работу. Он берет с собой ноутбук, он подключается, он проводит зум-сессии.

Проверить рабочий чат — обязательно!

— Да! И вот возвращается он обратно с отдыха и задает себе вопрос: «А что это было? Зачем я улетал-то, собственно? Что изменилось-то?» Это невроз, в нем всегда есть тревога, всегда есть соматические симптомы, вегетативные. Здесь очень важно разобраться с этой невротической тревогой. Лучше, конечно, с психотерапевтом, с психологом, хотя можно пробовать и собственными ресурсами.

Может быть, есть практический совет, как облегчить свое состояние?

— В ситуациях, когда человек оказывается зацикленным на чем-то и никак не может выйти из невротической тревоги, утомляющей его, очень важны остановки. Хоть это и банальные слова, которые я говорю, но есть в экзистенциальной психотерапии такое понятие, как «здесь-сейчас». Мы куда-то летим, куда-то опаздываем, одновременно звонит четыре человека, и вот в этом совершенно бешеном ритме понимаем, что на грани. Вот здесь нужно всё абсолютно убрать, остановиться, выйти, может быть, из этой машины, посмотреть направо, посмотреть налево, послушать, как поют птицы, посмотреть, как цветет сирень, а может быть, позвонить своему любимому человеку именно в этот момент, поболтать просто о каких-то пустяках совершеннейших. Да, пусть и будет потрачено на это 10–15–20 драгоценнейших, как нам кажется, минут, но эта остановка, глубокий вдох этого свежего воздуха, вот это восприятие момента, в котором ты остановился, и понимание, что в текущем моменте и есть твоя жизнь, а не в том, что было или в том, что будет, как тебе кажется, в этом и есть определенное психотерапевтическое решение своей проблемы. И дальше уже совершенно спокойно садиться дальше за руль и медленно возвращаться в работу. Но, конечно, проблема чаще всего глубже. Она вообще касается каких-то самых наших глубинных, так скажем, слоев личности, характера наших каких-то семейных, социальных разногласий с какими-то людьми, да и, главное, с самим собой. Психотерапия — это тоже время, это материальные траты, но это о качестве жизни. Это не о количестве жизни, а именно о ее качестве.

Начало учебного года. Хотелось бы поговорить о нервных срывах школьников. Буквально недавно, 1 сентября, семиклассница напала с ножом на учителей в Канске. Такие трагедии, к сожалению, периодически случаются. Как заранее выявить, что ребенок на грани и кто должен это делать?

— Подросток — это человек без кожи. Подросток — это, ну, представляете себе, когда мы упали с велосипеда, и у нас ссадина, как она долго болит. Нам так и хочется ее чем-то прикрыть, а это весь человек без кожи. Его психика настолько чувствительна, настолько сенситивна, как мы говорим, ранима, что укус комара может привести к атомному взрыву внутри. Это связано с известными изменениями в организме человека в подростковом возрасте. В этом возрасте часто мы, психиатры, видим начало серьезных заболеваний, которые чрезвычайно уязвимы к патологическим изменениям. Но даже если подросток здоров, то его реакции могут быть непредсказуемыми и небезопасными. Отвечая на ваш вопрос, что делать, как быть в таких ситуациях, я могу сказать только одно: лучший способ помочь подростку — быть с ним рядом. Мой совет может показаться очень странным. Ведь для многих помочь — значит действовать: давать советы, стыдить, винить, поддерживать во всем или, наоборот, запрещать всё, гаджеты отнимать, какую-то активность проявлять. В этой ситуации мы знаем, что подросток так устроен, автоматически в этих ситуациях, когда он напряжен, становится протестным, становится оппозиционным. Поэтому любая инициатива, даже инициатива, казалось бы, правильная, комфортная, она вызывает негативную, отрицательную реакцию. Но одновременно с этим ребенок-подросток нуждается как раз в присутствии в своем ближайшем окружении такого человека, которому он может довериться в какой-то очень важный для него момент в жизни. Это окошко доверия может быть очень краткосрочным, 2–3 минуты, и если мы в это окошко будем рядом, то тогда нам повезло. И тогда мы услышим от него: «Можешь помочь мне?» И тогда мы с ним вступим в контакт. А этот доверительный контакт стоит очень дорого. Это самое главное, наверное, чем мы можем помочь, этот коридор возможностей. Но если нас здесь не будет, мы опоздаем на 2–3 минуты, это окно захлопнется, мы помочь ничем не сможем. Быть рядом, может быть, просто молча быть рядом, молча держать за руку, молча сидеть просто и сопереживать без слов, для большинства таких случаев очень ценно.

И, думаю, если мы действительно когда-нибудь сможем организовать настоящий телефон доверия, а настоящий телефон доверия — это не просто возможность в любую минуту позвонить и получить поддержку психолога, а это именно анонимность. Если мы получим такую возможность, то я уверен, что мы эту проблему решим, как минимум вдвое, сократив подобного рода эксцессы.

Андрей Аркадьевич, а россияне вообще склонны к депрессивным состояниям?

— По очень приблизительной статистике, исходящей из процентного соотношения обращаемости, в среднем приблизительно 10% людей земного шара, России в том числе, имеют какие-то психические расстройства. Среди психических расстройств депрессия действительно входит в топ-5. При этом она занимает 15% из всех десяти. Соответственно, у нас остается около 1,5% людей, у которых фиксируется депрессия и так далее. Даже 1,5% — это очень много, исходя из такой густонаселенной страны. Проводилось очень много эпидемиологических исследований, в которых пытались определить, есть ли какие-то эндемичные районы для депрессии. Брали северные регионы, брали южные, западные, восточные регионы, брали разные культурные, религиозные особенности того или иного участка нашей страны и пытались сравнить, взвесить, понять. Если мы говорим о биологически определяемой депрессии, то тогда процент будет одинаков. Мы все с биологической точки зрения почти одинаковы. Северные и южные народности, русские, европейцы, африканцы, американцы все плюс-минус одинаковы. Если говорить о депрессиях более сложных, социально ассоциированных или психологически ассоциированных, то здесь есть свои нюансы. В нашей стране самое главное — это богатый русский язык.

Да, иногда помогает разгрузить нервную систему.

— Дело в том, что депрессия сама по себе — это очень хитрая болезнь. Она поражает способность человека описывать ее в жалобах. Этот феномен называется алекситимия. Если мы сравним словарный семантический потенциал английского, французского, немецкого и русского языка, посмотрим, сколько слов определяет понятие тоска, грусть, душевная боль, то мы увидим в разы больше в этом плане, в русском языке.

Мы можем описать много разных эмоциональных оттенков?

— В какой-то мере в русском народе появилась потребность поделиться своими переживаниями, а язык нужен именно для этого. Делиться своей печалью считалось всегда не зазорным, а наоборот психотерапевтическим событием. Всем нам хорошо известны знаменитые кухни, на которых люди садятся не просто пить чай, но и вылить все свои переживания друг на друга. Это ментальность, определенный менталитет, бытовая психотерапия. Создается впечатление, что русский человек молчаливый, грустно-тоскливый, в хандре на печке лежит, не знает, что делать. Это не так, мы просто любим об этом много говорить.

Иногда возникает какая-то зацикленность на чем-то, и мы сами себе говорим: «Да я просто параноик». Паранойя — это болезнь или черта характера?

— Этот термин, он, конечно, медицинский. Также, как и депрессия, это когда-то был исключительно медицинский термин, сегодня же он абсолютно в нашей бытовой повседневной речи присутствует. Так и паранойя начинает очень активно выходить в общий речитатив. Для нас, психиатров, это все-таки симптом, это термин, от которого мы не готовы отказаться. Поэтому мы, когда сталкиваемся с этим феноменом, включаем диагностические размышления. Во-первых, что такое паранойя? Паранойя — это сверхценное отношение к какому-то умозаключению, которое возникает в нашей голове по, как нам кажется, абсолютно железобетонным логичным аргументам. Я подчеркиваю, как нам кажется, потому что любое умозаключение, даже которое кажется аксиомой, вполне может подвергнуться какой-то критике со стороны другого человека или целого сообщества людей. Об этом сказал еще Альберт Эйнштейн, да и Зигмунд Фрейд в свое время говорил, что далеко не всё, в чем мы так убеждены, на самом деле соотносится с реальностью, с действительностью.

Но для нас, психиатров, очень важна абсолютная непереубеждаемость такого пациента. Если есть паранойя без болезни, то мы говорим о личности, характере. Эти личности так и называются — параноики. Вот он таким родился, вот он уже в детском саду подозревает, что кто-то украл его трактор или грузовик, и выстраивает уже свои схемы, делит всех на хороших и плохих, подковерные интриги плетет и прочее. Они относятся к жизни как к шахматной партии, где всегда есть враги, у таких людей, никогда не бывает близких, тесных, теплых, там, откровенных, доверительных отношений.

Если он столкнулся с отношениями, с любовью, он может уйти в эротоманию или в любовный бред. Или наоборот, выйти в бред ревности, где будут наниматься детективы, проверка СМС и много чего еще. Это личность. Это не болезнь мозга. Нам туда психиатрам со своими лекарствами и пилюлями точно лезть не надо. Изменить этого человека после его 17–18 лет уже никто не сможет, как говорится. Задача психолога или психотерапевта, к которому пришел параноик, естественно, не изменить человека и не сделать его не параноиком, а найти применение его паранойе в жизни.

Как еще говорят, направить в мирное русло.

— Да. Применения для паранойи очень много. Наука — это стопроцентная паранойя, потому что мы выходим в то поле, где нет никаких стопроцентных доказательств и где мы должны эти доказательства найти. И где, найдя какое-то доказательство, мы будем скрывать от своих конкурентов, что мы нашли, чтобы у нас это не перехватили. В науке параноик находит себя идеально. Он также прекрасен на должности менеджера, организатора. Он достаточно эмоционален с точки зрения выражение своих эмоций, но он одновременно также сух и может быть безапелляционен, когда речь идет о деле. Лес рубит, щепки летят, каждый сотрудник — это винтик, который в моей системе и прочее. Есть люди, которым очень нравится работать под началом параноиков, у них всегда есть четко прописанный алгоритм действий, и шаг вправо, шаг влево они даже и делать не будут. Параноик находит себя неплохо в политике, в каких-то других областях общественных.

Еще в клинической психиатрии паранойя может быть и болезнью, психозом, во время которого человек покидает нашу реальность и уходит в реальность своего психоза. Он весь погружен в свои бредовые переживания. Вокруг него разыгрываются какие-то инсценировки, режиссером которых становится специально для него какое-то третье лицо. Весь мир делится на своих и врагов. И периодически эти свои и враги становятся двойными агентами, перепрыгивая оттуда туда. Главной ошибкой в такой ситуации является попытка его переубедить. Потому что любой переубеждающий бредового больного человек автоматически становится участником этого бредового сюжета, и 90% что это будет враг. Врачи и психиатры очень хорошо это знают.

Вы сказали, что параноики иногда впадают в эротоманию. Есть несколько знакомых девушек, которые подвергались преследованию поклонников. И это была серьезная проблема для них, доходило до привлечения правоохранительных органов.

— Пример, который вы привели — это, безусловно, психопатологические ситуации. Со мной такое бывало несколько раз. Я был тоже предметом преследования моих пациенток. Это называется эротомания, она хорошо описана еще со времен известного французского психиатра Гаэтан Гасьян де Клерамбо. Пациент с этим расстройством не просто влюблен в субъект, он по-бредовому убежден в том, что этот человек в него тоже влюблен. Но скрывает это, потому что есть обстоятельства и так далее. Ну а в его бредовом восприятии появляются какие-то моменты, которые он интерпретирует как намеки на ответное чувство. Объектами преследования часто становятся публичные люди. Пациент, влюбленный в телеведущую, смотрит очередной выпуск новостей, видит, как она там поправила прическу и воспринимает это как знак.

Иногда уже в более тяжелых случаях, в таких психотических состояниях появляются опять же обманы восприятия, голоса этого человека. Он не случайно идет его преследовать, а потому что ему голос этого же человека говорит: «Сегодня мы с тобой встретимся». Вы правы, это абсолютно небезопасная история. У нас есть очень много исследований, посвященных этому вопросу. И во всех исследованиях обязательно есть глава об общественно опасных действиях таких пациентов и их профилактике.

Если давать какие-то рекомендации или советы людям, которые стали объектом преследования: нужно обращаться в правоохранительные органы. Дело даже не в физической опасности или агрессии. Эти люди бывают чрезвычайно искусны в своих интригах, которые они плетут. Они вовлекают членов семьи, провоцируют, сталкивают их в конфликтах, обманывают.

Я знаю даже одного врача-гинеколога, который оказался на скамье подсудимых в результате искусно созданной интриги. Его пациентка сделала всё, чтобы развалить его семью, подведя его под статью. Правда, суд его оправдал, не нашли ничего преступного в его действиях, но он оказался жертвой вот такой пациентки.

А если говорить о настоящей любви, с точки зрения психиатрии, что с нами происходит, когда мы влюблены?

— Есть влюбленность, а есть любовь, есть страсть, а есть созависимость — это тоже принципиально разные вещи. Если говорить о здоровой любви, то для нас, психиатров, критерием здоровой любви является свобода в отношениях, отсутствие зависимости и долженствования. Как только возникают вещи, похожие на деловые отношения, происходят очевидные манипуляции чувствами, то говорить о психологически естественной или психически здоровой любви уже не приходится. В этих отношениях уже есть что-то нездоровое, например, зависимость. Когда человек, которого ты любишь, становится для тебя просто наркотиком, такой таблеткой счастья, без которой счастье невозможно.

Мне кажется, так обычно и происходит, нет?

— Если так происходит, то это любовная аддикция, зависимость, это не имеет никакого отношения к чувству любви. Человек в какой-то момент понимает это и обращается за помощью к психологу, чтобы разорвать эту зависимость. Также как алкоголик приходит к наркологу с просьбой оторвать его от бутылки, так и здесь. Но если этого не происходит, то вся жизнь превращается в страдания, в мучения.

Естественно, любовное чувство — оно особенное, оно всегда полиморфное, если выражаться терминами. То есть оно многогранное в своих проявлениях. Мы можем испытывать целую палитру эмоций от самых ярких и радостных до самых грустных и печальных. Но итоговое, результирующее чувство — то, которое доставляет нам удовольствие и комфорт. А если этого базового чувства нет, а всё только проявляется в виде человеческих страстей, одержимости, тогда это скорее расстройство.

Правильно ли я понимаю, что чувство развивается поэтапно?

— Это зависит от человека. У нас у всех разный темперамент, разные эмоциональные сферы, разные характеры. Мы уже говорили про параноиков, но они тоже могут влюбляться. Есть истерики, есть параноики, шизоиды, аутисты. И никому не чуждо чувство любви. Такой универсальной этапности этого чувства не существует. Для кого-то это начинается с острого взрыва влюбленности, когда, как вы привели пример, всё вообще теряет всякий смысл без этого человека. Но потом вот эта охваченность уходит и наступает период спокойного умиротворения с этим человеком. Если это наступает, и мы понимаем, что это глубокое чувство, спустя какое-то время дальше эта любовь выстраивается в непрерывный процесс. Для кого-то развитие чувства происходит медленно, по нарастающей, с низов. Люди были друзьями длительное время, а потом медленно, постепенно у них что-то зарождается без всяких взрывов, без всяких огней, страстей и так далее. Бывают и какие-то приступообразные формы, такая биполярная любовь, «итальянская» семья, где люди постоянно сходятся-расходятся. В каждой ссоре тоже есть определенная внутренняя страсть, которая двигает отношения.

Главным критерием нормы в любовных чувствах является независимость. Когда мы в хорошем смысле слова становимся и остаемся эгоистами в любви. И желание, например, заботиться о своем близком человеке, помочь ему в любой момент и так далее, в глубине души происходит потому, что я получаю от этого удовольствие.

Полную версию интервью смотрите в подкасте «Известь».