Фестиваль Российского национального оркестра (РНО) на сцене Концертного зала имени Чайковского дал старт юбилейному месяцу Дмитрия Шостаковича. Его музыка окружена в программах фестиваля партитурами предшественников и последователей. А сам 120-летний композитор предстает как современный актуальный автор, в чем убедилась Юлия Бедерова.

Россия празднует 120-летие Шостаковича так, словно бы это главнейший русский композитор: в 2026 году никто не может с ним поспорить: ни Глинка, ни Чайковский, ни Прокофьев. Когда-то полузапретный, спорный, трудный, патетический и язвительный, откровенный и таинственный, антисоветский и официальный, авангардный и консервативный Шостакович звучит в театрах, в филармониях, на фестивалях современной музыки и на концертах в условном жанре «популярной классики». Но концептуальные программы-посвящения, основанные на принципе связей, диалогов, рифм и пересечений, преобладают над монографическими концертами.

Так происходит и на фестивале РНО: в трех концертах нынешнего фестиваля Шостакович звучит в окружении настолько разной по стилю музыки, что впору изумиться.

На открытии своеобразный диалог между Шостаковичем и Прокофьевым с дополнительной репликой Щедрина еще мог выглядеть предсказуемым. Список партитур второй программы, где легендарной Пятой симфонии Шостаковича предшествовали не только Фортепианный концерт Бриттена (написанный задолго до знакомства советского и британского композиторов), но и сюита «Из Средних веков» Глазунова, при беглом взгляде на афишу мог показаться странным видением. Но не тут-то было. Точным и чутким отношением к звуку, к строгой и камерной игре тембров, к причудам форм и стройности движений РНО во главе с Александром Рудиным придал программе идеальную стройность и ощущение захватывающей интриги.

Казалось бы, насколько далеки друг от друга взвинченный тон, размашистые формы, массивный симфонический инструментарий Шостаковича и грациозное, безоблачное искусство Глазунова, чье имя ассоциируется с художественной историей русского XIX века, в крайнем случае рубежа веков (хотя он служил ректором Московской консерватории почти 20 лет, начиная с 1905 года, и умер в Париже в 1938-м). Оказалось, два очень разных автора ближе, чем кажется. Прозрачный оркестровый стиль и символистская метафоричность, тембровая зыбь и штриховая рябь в глубине изящных, страшновато пританцовывающих форм (особенно в финальном марше) — и вот уже беспечный Глазунов звучит как композитор тревожного XX столетия.

Тему будто ненастоящих, но жутких маршей в программе продолжил Фортепианный концерт Бриттена с Дмитрием Шишкиным за роялем.

В дисциплинированно-азартном стиле инструмент заигрывал с оркестром, в каденции звук отлетал в космос и мягко приземлялся, фортепианный тембр растворялся в фирменном для РНО серебристом звучании струнных, в репликах флейты, гобоя, кларнета, фагота, словно подхватывающих друг друга. В интерпретации РНО бодрый концерт приобретал второе дно — вальс все никак не занимался, сумрачная, скрыто-траурная третья часть грозила оцепенением, финальный марш в спокойном, собранном движении и размеренном балансе странно топтался на одном месте.

Как оказалось далее, глазуновская и бриттеновская сказочность, амбивалентность, оркестровая прозрачность, ритмическая строгость и артикуляционная ясность — именно то, из чего Рудин и его оркестр выводят своего Шостаковича. От этого Пятая прозвучала очень неожиданно. Величественная партитура с романтическим размахом в классических традициях, написанная в разгромном 1937 году «понятным» языком (покаянным, официозно-триумфальным или сопротивленческим — кто как слышит), форма с привычной траекторией развития «от мрака к свету», как завещал Бетховен, и с финальным маршем: казалось бы, чего мы о ней не знаем? Оказалось, не знаем, сколько в ней оркестровой красоты, тембрового изящества, сольной и групповой изобретательности. Не только глазуновских и бриттеновских, но и моцартовских, и гайдновских чудес. И вместе с тем какой не архаический, а обостренный у нее рисунок, как она свежа, тонка и заново страшна. В симфонии, лишенной литературности, но не волшебности, сыгранной подсушенным штрихом, звучало не раскаяние в авангардистских грехах юности, не триумф и не издевка, а нечто, напоминающее моцартовский «Реквием» и в то же время какую-то совсем новую музыку новой эпохи.

Между тем в финальной программе фестиваля РНО 23 сентября будут не только камерный по масштабам Шостакович («Шесть романсов на слова японских поэтов») и кумир его Малер (Шестая симфония), но еще действительно новая музыка — написанные по фестивальному заказу «Контрафорсы» для большого симфонического и электронного оркестров Владимира Горлинского. Так что по новизне и актуальности музыку Шостаковича будет с чем сравнить.

Юлия Бедерова