Вторая часть статьи. Первую читаем по ссылке здесь...

Горбачев преследовал отныне одну цель — удержаться у власти. Для этого необходимо было максимально ослабить полномочия Политбюро, чтобы его не сняли голосованием, как Хрущева в 1964-м. Одновременно нужно было предъявить и народу, и коллегам некие «плюшки», раздача которых зависела бы лично от него. Для этого он запускает кардинальные политические реформы, означавшие добровольную передачу огромных полномочий на места, в руки республиканского начальства, дабы его судьба зависела отныне только от них. Все это представлялось как демократизация, гласность и т.п.

Этим одновременно бросалась кость интеллигенции, чью деструктивную силу Горбачев понимал очень хорошо, и делался ход навстречу Западу. Генсек отныне говорил коллегам: «Вот видите, я с Америкой договорился в два счета. Такое разве когда-нибудь было? «Холодную войну» мы прекратили? Прекратили. Достижение. Лично мое. Теперь, если будем продолжать в том же духе, Запад нам даст денег и поможет наладить экономику».

Партаппарат оказался в сложном положении. Горбачев говорил вроде правильные слова, но ситуация становилась все хуже. Вина за это «хуже» и генсеком, и все более наглевшими СМИ возлагалась на партаппаратчиков, которые не хотят реформироваться. В протоколах Политбюро того времени зафиксированы частые упреки Горбачева местным руководителям, мол, мало проявляют инициативы, не завозят фрукты-овощи в магазины и т.п. Типичная начальственная демагогическая критика, точно так же Хрущев ругал секретарей обкомов за нежелание выращивать кукурузу. Как партработники могли проявлять инициативу, когда сверху шел поток противоречивых безумных указаний? В обстановке насаждаемого хаоса никакой стабильной работы быть не могло в принципе. Но в том-то и заключалась хитрость момента, что «чем хуже — тем лучше». Интеллигенция, почувствовавшая свой шанс, науськиваемая Яковлевым и ему подобными, подключилась к травле партаппарата.

Но даже тогда именно партработники пытались что-то делать для реформ, какими бы бездарными они ни были в рыжковско-горбачевском исполнении. Даже кооперативы насаждались чуть ли не насильно по линии партии, потому что была установка об их создании. Соответственно, обкомы-горкомы отчитывались об исполнении и соревновались между собой. Я это тоже помню хорошо, потому что мой отец в то время был 1-м секретарем Новомосковского ГК в Тульской области, и он был захвачен проводившимся в районе экспериментом по созданию АПО. С утра до вечера вместе с Василием Стародубцевым, возглавившим АПО, он занимался переходом на новые хозяйственные рельсы. Новомосковск тогда гремел на всю страну, к ним приезжало все руководство, начиная с Рыжкова и Лигачева. И я это пишу не к тому, что мой отец такой прогрессивный, а к тому, что это было нормой для партаппарата — активно участвовать в рыночных изменениях, идти вперед, искать что-то новое.

Другое дело — как люди, стоявшие во главе пирамиды власти, по службе обязанные увязывать вместе самые противоречивые интересы, видевшие проблемы в комплексе, со всех сторон, партийные работники как никто другой все сильнее понимали, что перестройка ведет куда-то не туда. Это «асфальтовый землепашец» Юрий Черниченко мог орать «долой колхозы!» (перед тем десятилетиями их воспевая), ибо не нес ни за что ответственности и именно на демагогии мог подниматься.

Но даже в самые критические 1990–1991 годы партаппарат и помыслить не мог возражать Горбачеву громко и принципиально, тем более — плести против него интриги. Слишком сильна была инерция сознания, что власть приходит сверху, а не снизу. И к ГКЧП, как известно, партия никакого отношения не имела и не знала о его подготовке, соответственно, вслух и явно не поддержала, и тем самым обрекла себя на уничтожение. И когда обкомы опечатывали, никто не посмел протестовать.

Но чем глуше молчал партаппарат, тем сильнее его травили в 1989–1991 гг. — и в печати, и на митингах, и с трибун. Коммунисты вели себя не так, как от них ожидали, — прямо против Горбачева и перестройки почти никто не выступал. И тем самым они своей немотой провоцировали, как в 37-м году, истерию — ведь не может же номенклатура спокойно смотреть, как ее уничтожают? Значит, втайне плетет заговоры. Значит, еще сильнее надо по ней вдарить. Поиск «врагов народа» был похлеще, чем в 1937–1938 гг., демпечать сходила с ума, разоблачая Полозкова, Гидаспова и тому подобных людей, которые хоть сколько-нибудь сохраняли зачатки здравомыслия и критичности и не смотрели в рот Горбачеву. Подключили и Гдляна с Ивановым, и «Огонек» Коротича, а после «Взгляд», где заседали прорабы перестройки типа Александра Любимова — сына кагэбэшника. Либералы отлично понимали, что, изничтожив КПСС, они обрушат Союз, но это-то им и надо было, ибо иных шансов прорваться к власти у них не имелось.

КПСС в 1988–1991 гг., за три года, одобрила и провела столько радикальных политических реформ, сколько никакой китайской компартии и не снилось. Она конституционно отказалась от монополии на власть. Но вместо признательности получила только смертельный удар.

Но и после 1991-го коммунистов в покое не оставили, слишком они оказались незаменимыми в роли пугала. Едва партийные работники очухались, устроившись кто где после запрета КПСС, начался второй сезон их травли, примерно как в 1920-е годы травили «бывших». Теперь они служили страшной угрозой для рыночных реформ Гайдара–Чубайса. Мол, если не последние, то придут «бывшие» и все отберут, повернут вспять. В 1996-м эту липовую угрозу отработали на все сто. Геннадий Зюганов был к тому времени абсолютно системным игроком. Он отлично понимал все запреты и не пытался их обходить. Зюганов знал, что его роль на этих выборах — имитировать оппозицию, и его это вполне устраивало. Его сын занимался бизнесом, подрастал внук — будущий великий политик. Разве при КПСС Зюганову позволили бы тащить внука на самый верх? Он первый был заинтересован в неизменности статус-кво. Зюганов имел кабинет в Госдуме, служебную машину, госдачу, помощников, спецсвязь — вряд ли бы он все это получил при СССР.

Вероятность прихода коммунистов к власти была нулевой. Удар 1991-го был так силен, что бывшая номенклатура долго не могла от него отойти и раскололась — кто-то ушел к победителям, точнее, к тем, кто переметнулся еще раньше, как Ельцин. Кто-то обосновался в псевдооппозиции, подобно Зюганову. Большинство же вело незаметное существование. А главное, за исключением редчайших маргиналов а-ля Анпилов, все признавали и частную собственность, и рыночную экономику. Хотя я не уверен, что и Анпилов их не признавал. Но кого это интересовало? Опять искали врагов народа, которых теперь именовали «красно-коричневыми» — удобный термин, как «подкулачник», который можно было приклеить любому. Помнится, Березовский еще в 1998-м, обращаясь с открытым письмом к Путину, тогда директору ФСБ, упирал на угрозу возвращения коммунистов.

История с образом компартии в перестройку и после — отличная иллюстрация к тому, как принимается на веру ложь безо всяких рассуждений в кризисную эпоху, как теряется критичность мышления под гнетом нагнетания истерии. Компартия и коммунисты оказались, к несчастью для страны, слишком удобным инструментом для пропагандистских манипуляций, итогом которых стал развал СССР.