120 лет назад, 25 сентября 1906 года, в семье заведующего Городской поверочной палаткой Санкт-Петербурга и пианистки родился сын. Впоследствии он признается: «В детстве я не обнаруживал особой любви к музыке. Я не подкрадывался в трёхлетнем возрасте к дверям, чтобы послушать музыку, а если и слушал её, то после этого спал так же безмятежно, как и предыдущую ночь».

Спустя тринадцать лет мальчика, которого мать всё-таки усадила за рояль и заставила заниматься, покажут маститому музыканту Александру Зилоти, который был учеником Ференца Листа и наставником Сергея Рахманинова. Зилоти послушает и вынесет убийственный вердикт: «Карьеры себе этот мальчик не сделает. Музыкальных способностей нет».

А спустя ещё 45 лет поэтесса Анна Ахматова подарит ему свой только что вышедший сборник стихов, снабдив его дарственной надписью: «Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, в чью эпоху я живу на Земле».

Может показаться, что такой комплимент — уже перебор. Однако это именно тот случай, когда пафос уместен. Шостакович справедливо считается одним из величайших композиторов XX столетия. Правда, очень часто это величие поначалу оказывается непонятым. Один из близких знакомых Шостаковича, знаменитый советский сказочник Евгений Шварц, писал об этом так: «Его музыку не то чтобы понимали, но считали зазорным не понимать. Впрочем, многих его музыка и в самом деле задевала».

«Задевала» — очень точное слово. Оно описывает не реакцию рассудка, а реакцию на уровне эмоций. И никто не гарантирует, что это будут положительные эмоции. Именно это определяло потрясающие взлёты Шостаковича. Но одновременно — и почти физическое неприятие его произведений.

Классический пример — то, что творилось вокруг его оперы «Леди Макбет Мценского уезда», премьера которой состоялась в 1933 году, и которая в 1936-м была осуждена и запрещена к исполнению. Разумеется, всплывает редакционная статья в газете «Правда» от 28 января 1936 года, озаглавленная «Сумбур вместо музыки», которая была вроде бы написана с подачи самого Иосифа Сталина. Вот несколько цитат. «Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается... Это воспевание купеческой похотливости». «Шостакович, вне всякого сомнения, является наиглавнейшим порнографическим композитором во всей истории оперы». «Это свинская музыка — волны похоти так и ходят, так и ходят».

Фокус в том, что из разгромной статьи в «Правде» взята лишь первая цитата. Вторая взята из публикации американской газеты «The Sun». Третья принадлежит композитору Сергею Прокофьеву. Единодушие поразительное. А вывод можно сделать только один — музыка Шостаковича и в самом деле очень чувственна. Просто в тридцатые годы мир ещё не был готов эту чувственность принять.

То же самое, но с принципиально иным знаком, разворачивалось вокруг самого, пожалуй, известного произведения Дмитрия Дмитриевича — Симфонии № 7, она же «Ленинградская симфония». Описывать её триумф — дело гиблое. Поэтому отметим лишь, что после её премьеры в марте 1942 года ведущие дирижёры мира чуть ли не дрались за право первого её исполнения. В английском Альберт-холле 10 тысяч человек слушали её стоя. В Америку плёнку с партитурой везли на военном корабле, и в сезон 1942-1943 гг. симфонию исполнили в США 65 раз — абсолютный рекорд!

Но есть один нюанс. Те слова Анны Ахматовой об «эпохе Шостаковича» настраивают на определённый лад. Как бы подразумевается, что его величие обусловлено триумфом крупных форм — оперы, симфонии, концерта. А ведь так сквозь пальцы утекает другой Шостакович — не менее великий.

Считается, что американцы в плане музыки народ непостоянный. Сегодня в топе один хит, а завтра — уже другой. Таких произведений, что держатся в их памяти годами, крайне мало. Шостакович — одно из немногочисленных исключений. Да, его американский триумф в годы войны впечатляет. Но вот как рассказывал режиссёр Сергей Герасимов о поездке советской делегации на Всеамериканскую конференцию в защиту мира в марте 1949 года: «Появление Д. Шостаковича в Америке, конечно, было сенсацией и вокруг него творилось нечто невообразимое...»

То есть прошло много лет, а ветреные американцы по-прежнему готовы носить советского композитора на руках. Неужели среди них так много ценителей классической музыки? Нет — не больше, чем среди других. Просто параллельно с Ленинградской симфонией в США попадает кое-что другое. То, что в СССР напевают уже лет десять. И то, что накрепко засядет в головах заокеанских слушателей. В США это произведение назвали «United Nations on the March», и оно, прозвучав в фильме-мюзикле «Thousand Cheers» 1943 года, моментально стало хитом, который не был забыт и шесть лет спустя.

Мы все помним его и сейчас — в девичестве этот хит назывался «Песня о встречном». Впрочем, название композиции, равно как и название фильма 1932 года «Встречный», могли и забыть. Но стоит услышать четыре первых слова, как всё станет на свои места: «Нас утро встречает прохладой...»

Первый советский кинохит, который, ко всему прочему, стал мировым хитом — это дорогого стоит. И в случае с Шостаковичем данное выражение следует понимать буквально. Дело в том, что с кино у него были очень и очень сложные отношения, обусловленные подростковой травмой. В 1922 году умирает отец Шостаковича, Дмитрий Болеславович. И шестнадцатилетнему студенту консерватории приходится кормить семью. Он уже вполне профессиональный музыкант, да и поле деятельности есть — разгар НЭПа, в Петрограде во множестве открываются кинозалы, или, как тогда говорили, «электротеатры», где крутят немые фильмы, нуждающиеся в музыкальном сопровождении. Правда, кое-где, например, в электротеатре «Светлая лента», тапёра Шостаковича жестоко обманывают, не заплатив ни гроша за двухмесячную работу. Но и деньги тоже не радуют, поскольку труд изматывающий, не оставляющий времени даже на учёбу. Шостакович вынужден оправдываться перед консерваторией: «Уверяю вас, что я не гоняю лодыря. Меня очень подкузьмил кинематограф. Я когда прихожу домой, то в ушах у меня стоит киномузыка, а в глазах стоят ненавистные мне герои. Поэтому утром я встаю очень поздно и с больной головой. Ползут в голову всякие гнусные мысли, вроде того, что я продался и стал кинопианистом... Я надеюсь, что скоро у меня это всё пройдёт».

На наше счастье, ничего не прошло. Правда, первый «настоящий» опыт в создании киномузыки вышел странным. С точки зрения режиссёра Григория Козинцева, снявшего фильм о Парижской коммуне «Новый Вавилон», композитор совершил реальный прорыв. Кстати, тандем «Козинцев-Шостакович» впоследствии подарит нам лучшие экранизации Шекспира — «Гамлет» и «Король Лир», а режиссёр особо отметит: «Когда я слышу Шостаковича, мне кажется, я слышу голос автора — живой, современный голос Шекспира...»

Правда, их дебютное кино было ещё немым, но при показах сопровождалось авторской музыкой Шостаковича. И она шла настолько вразрез с привычным бряцаньем тапёров, что в дни выхода ленты в широкий прокат, книги отзывов кинотеатров украсили надписи: «Сегодня дирижёр оркестра был пьян!» Но совсем скоро стало понятно, что именно такой подход, открытый Шостаковичем, должен стать мейнстримом кинопроизводства вообще.

Именно он разработал канон киномузыки как таковой, именно он ввёл лейтмотив, сопровождающий появление и действия героев, именно он не побоялся ввести в кинематограф песню... Словом, именно он сделал кино полноценным, и кинематограф, что отечественный, что мировой, обязан ему очень многим.

Справедливо, впрочем, и обратное. Надо полагать, что когда композитора действительно травили, когда в 1948 году его лишили звания профессора, отлучили от преподавания в Московской и Ленинградской консерваториях, а, сверх всего, запретили к исполнению его произведения, Шостакович вспоминал о своём изнурительном тапёрстве как о чём-то вроде долгосрочной инвестиции. Потому что даже в эти нелёгкие годы его музыка звучала всё равно. И это была киномузыка. В том же 1948 году выходит картина «Молодая Гвардия», получившая Сталинскую премию. В 1949-м — фильмы «Встреча на Эльбе» и «Взятие Берлина». А ведь были ещё ленты «Пирогов» и «Мичурин»... И везде композитором — опальный Шостакович, которому иногда приходилось работать над двумя фильмами сразу, настолько велика была его востребованность среди кинематографистов...

Впрочем, уже в марте 1949 года Шостакович перестал быть опальным. Ему позвонил сам Иосиф Сталин и поинтересовался, как композитор смотрит на ту самую поездку в США с советской делегацией. Шостакович ответил, что никак, поскольку его музыка под запретом, и он не знает, что отвечать американцам, если его об этом спросят. Сталин моментально сдал назад: «Мы такого распоряжения не давали. Придётся товарищей из Главреперткома поправить». И поправил так, что о запретах больше никто не заикался. Правда, запрет внезапно возник там, откуда не ждали. Выступление Шостаковича в США оказалось настолько мощным, что всю советскую делегацию фактически депортировали. «Выполнявший обязанности государственного секретаря прислал нам всем персональные уведомления, что наше пребывание в Америке закончено и что нам надо отправиться домой в „благоразумный срок“, как там было сказано, — вспоминал Сергей Герасимов. — А было уже назначено выступление Д. Шостаковича по ту сторону Гудзона — город Нью-Арк, столица штата Нью-Джерси. Там, в огромном зале, вмещающем тысячи слушателей, должен был состояться концерт. Концерт не состоялся. По этому поводу была сделана демонстрация собравшихся там любителей музыки, а зал был набит до отказа. На фортепиано, на место, где должен был сидеть Шостакович, направили множество прожекторов, фортепиано было открыто, все встали. Была долгая пауза — так американцы отдали честь великому композитору, которому их администрация не позволила выступить с концертом». Что ж — «культура отмены» в США родилась не сегодн 59 я...