Эмоции неловкости, описываемые одной фразой - испанский стыд.

Многим хоть раз приходилось чувствовать неловкость, но не за свой поступок, а за действие коллеги, друга или даже просто незнакомого человека. Кто-то смотрит выступление, и ему неловко за ведущего, который сбился; в сюжете видео человек сконфузился на глазах сотен зрителей. Это сделал кто-то, но почему-то у смотрящего загораются щеки, будто это он сам совершил что-то нелепое, постыдное. Именно это смущение и называют «испанский стыд». То чувство неловкости, которое приходит после действия другого человека. Но если разобрались в значении, то почему испанский, а не австралийский или французский?

Единого ответа на вопрос нет. В первую очередь одно только название соединяет его с Испанией и очень давним событием, когда только появились испанские сериалы, и они хлынули в Европу. Игра актеров и качество были второсортными, и зрителям порой было неловко за героев и актеров. Так и повелось говорить про неловкую ситуацию, совершенную другими, – «испанский стыд». Но есть и другая версия: в испанском языке есть оборот vergüenza ajena, означающий в буквальном смысле «стыд за других». Схожие чувства описывают и в других языках: немцы говорят «Fremdschämen» — стыд за чужого, финны используют собственное слово для той же эмоции. В английском языке такое выражение вообще не прижилось — там царит «кринж». Так что испанский стыд — это скорее народная легенда, красивый миф, в котором язык сам придумал себе объяснение.

Яркие эмоции недоумения, которые выражаются фразой - "японский городовой".

Вряд ли кто-то, восклицая «Японский городовой!», задумывался над тем, что означает эта фраза. Она сама собой вылетает из уст, когда человек сталкивается с чем-то совершенно абсурдным, неожиданным или раздражающим. Причем такое словосочетание существует только у русских, потому что итальянец будет кричать «мама мия», французы – «Oh là là!», а в Англии – «Good heavens!». Но ни в одном языке нет подобного, как у русских, потому что эта фраза связана с историческим событием, произошедшим еще в царской России.

Корни уходят в конец XIX века, когда в Россию долетело известие, что на их цесаревича, будущего императора Николая II, было совершено покушение в Японии. Тогда ещё молодой Николай Александрович путешествовал по странам Евразии, знакомился с национальной культурой и бытом разных стран. Поездка затянулась на долгих девять месяцев, и последней страной была Япония. Именно в японском городе Оцу в 1891 году и разыгрался инцидент, вошедший в историю.

Делегация совершила визит в храм, побывала на озере и возвращалась обратно с японским принцем, но из-за узких улочек добираться можно было только на рикшах, поэтому процессия растянулась. Вдоль дороги стояли полицейские, но вдруг один из них, Цуда Сандзо, бросился к коляске цесаревича и, размахивая саблей, стал наносить ему удары. Цесаревича спасло то, что он быстро среагировал, выскочил из коляски и бросился бежать, потому что был безоружный, а невменяемого полицейского моментально схватили. Николай Александрович получил незначительные ранения, но его присутствие в Японии стало невозможным, особенно после того, как об этом узнал его отец, император Александр III. Путешествие было прервано, а цесаревичу велено немедленно вернуться домой.

Японский городовой - инцидент с японским полицейским.

В России инцидент обсуждали с невероятным возмущением, но передавать друг другу информацию с именем японского стража было не каждому под силу – уж больно непривычные имена у японцев для русского человека. Вот и окрестили Цуда Сандзо просто японским городовым, который совершил абсурдный поступок: вместо того, чтобы защищать – напал на гостей. По версии тех лет, страж тоже был возмущен поведением иностранных гостей, и счел это поведение настолько неприличным, что решил их проучить. В завершении истории – Цуда остался жив некоторое время – смертный приговор ему не смогли вынести, но и прожил он недолго: через несколько месяцев умер от пневмонии в ссылке (или, по крайней мере, так говорили). Что же касается самого выражения, оно так прижилось у русских, что уже более столетия употребляется, но каким образом появилось, многие не знают.

Стокгольмский синдром - жалость к террористу.

Фраза «стокгольмский синдром» имеет более сложную историю. В этом случае нет иронии или шутки, потому что она связана с грабителями и жертвами. Описать чувство, возникающее во время синдрома, можно на примере фильмов, в которых мучитель-агрессор захватывает жертву, а та через время начинает ему симпатизировать и даже защищать. Но само название касается определенной истории, произошедшей в Швеции в 1973 году.

В Стокгольме произошло ограбление банка с захватом заложников. Грабителем оказался бывший заключенный Ян-Эрик Олссон, который в ходе своих действий ранил полицейского и взял в заложники четырёх сотрудников банка. Он действовал ради своих интересов, и в качестве помощника запросил себе бывшего сокамерника Кларка Улофссона, а заложников заставлял звонить премьер-министру, чтобы полицейские строго выполняли все его указания. Людей в банке удерживали несколько дней, а полицейские тихо готовились к их освобождению – вверху здания просверлили отверстие, через которое пустили газ, и преступникам ничего не оставалось, как сдаться.

Однако после освобождения заложников началось самое странное – никто из них не захотел свидетельствовать против грабителей, и даже сложились деньгами, чтобы нанять им двух адвокатов. История закончилась тем, что Олссон получил десять лет заключения, а второй грабитель смог объяснить свою помощь заложникам и был оправдан. К тому же через время он случайно на улице встретил одну из бывших заложниц - Кристин Энмарк, с которой наладил дружеские отношения.

Заложники сочувствуют преступникам - стокгольмский синдром.

Произошедший инцидент разбирал психиатр Нильс Бейерут, и этот случай назвал «Норрмальмсторгский синдром» – так называлась площадь, где находился банк с заложниками. Но со временем термин превратился в более легкую для слуха фразу – стокгольмский синдром. Это не болезнь и не расстройство психики, и это не диагноз, который можно найти в учебнике. Так описывают состояние человека, который в сложной ситуации подстраивается под грабителей, чтобы выйти с наименьшими потерями. Порой заложники даже начинают действовать против полиции, прятать преступников, но эта пелена спадает моментально, если террорист убивает кого-то. Возникает этот синдром у заложников не сразу, а со временем – чем дольше они пребывают в обществе преступников, тем больше начинают испытывать к ним симпатию. В Швеции держали заложников пять дней, и этого было достаточно для столь необычной реакции. Поэтому странное состояние, когда жертва начинает испытывать жалость к своему мучителю, называют кратко, но очень понятно – «стокгольмский синдром».

Язык, который за фразами сохраняет вековые события.

Все три истории роднит одно: язык оказался живым свидетелем реальных событий. Люди редко запоминают, откуда они появились, сохраняя лишь смысл – выражение эмоций и чувств. А между тем они имеют почву, и неважно какую – курьезную или трагическую, но иначе остались бы пустым звуком и не запомнились.
Получается, что сказавший фразу «испанский стыд» или «японский городовой», невольно прикасается к большой истории, разной по содержанию, но всегда человеческой. Вероятно, в этом и сила языка, когда даже два слова сохраняют события прошедшей эпохи, чужую боль и неловкость.

История Дианы Шурыгиной, которая простила своего насильника, можно описать "стокгольмским синдромом", но о том, что с ней произошло, читайте в следующей статье.