20 сентября в рамках конкурсной программы X Международного фестиваля «Смоленский ковчег» Орловский государственный академический театр имени И.С. Тургенева представил свою версию бессмертного романа – «Евгений Онегин». Чем удивили гости региона строгое жюри? Рассказываем.

Вот уже более двухсот лет история любви Татьяны Лариной и Евгения Онегина волнует сердца, но в постановке орловского театра вы не увидите привычной школьной классики. Если вы ждали музейную реконструкцию классического произведения – вы ошиблись дверью. Если вы пришли, ничего не зная о романе, боюсь, вам тоже будет непросто.

Этот спектакль создан исключительно для подготовленного зрителя. Для того, у кого в голове уже живут свои образы героев и есть собственное понимание текста. Постановка с первых же минут работает как интеллектуальная провокация, заставляя задать себе вопрос: «А точно ли строчки Пушкина стоит понимать только так, как я привык?» 

Режиссер не пересказывает сюжет – он препарирует его, предлагая нам взглянуть на знакомые строки под совершенно новым углом.

Анатомия боли

Спектакль начинается в тишине. Татьяна открывает книги, но вместо ожидаемых строк Пушкина звучит современная поэзия – нервная, надрывная.
«Это больше, чем моё сердце. 
Это страшнее прыжка с крыши. 
Это громче вопля бешеного. 
Но гораздо тише писка забитой мыши».
(Андрей «Дельфин» Лысиков)

К ней присоединяется пронзительный припев из поп-хита нулевых:
«Но я играю эту роль, 
Как две сестры, любовь и боль
Живут во мне необъяснимо...» 
(Группа «ВИА Гра»)

Режиссер сразу расставляет акценты: здесь любовь будет показана как тяжелая патология, как смертельная болезнь, неизлечимая.

На фоне этих стихотворных текстов по сцене механически передвигаются фигуры в защитных комбинезонах, масках и цилиндрах. В этом визуальном ряду смешались образы чумных докторов Средневековья и постапокалиптических учёных. Это буквально экологическая катастрофа души, где вирусом стала сама способность чувствовать. С первых секунд становится ясно: ни намека на радость и счастье мы сегодня не увидим.

Сбой матрицы

Нас погружают в мир «Евгения Онегина». На сцене царит эстетика намеренного контраста. Современная обработка фольклорной музыки заставляет героев двигаться в странном, ломаном ритме. Девушки одеты в короткие (по меркам XIX века) платья и... на каждой беспроводные наушники. Героини здесь, но они отгорожены от реальности собственным плейлистом. Работает огромный проектор, который показывает титры, как в немом кино 1930-х годов: на экране вспыхивают ключевые фразы сюжета.

Появление Евгения – это вспышка холодного света большого города. Он искушен, циничен и звучит дерзко. Его музыкальный лейтмотив – жесткий электронный бит Eurythmics («Sweet Dreams»):
Some of them want to use you
Some of them want to be used by you
Some of them want to abuse you
Some of them want to be abused.

Режиссер раз за разом повторяет нам мысль: мы сами хотим быть обманутыми. Наша любовь часто направлена не на реального человека, а на сладкие грезы об идеальном возлюбленном.

Эта эклектика костюмов, эпох и жанров – не попытка режиссера эпатировать публику или просто «осовременить» текст. Здесь использован глубокий прием остранения. Мы привыкли представлять затянутую в корсет Татьяну – начитанную, кроткую, с выбившимися из прически кудрями. Её любовь для нас – это самоотречение и чистота. А рядом с ней должен стоять строгий, холодный эгоист Евгений.

И никак иначе?

Режиссер словно бросает вызов залу, задавая вопрос: «Неужели вы думали, что всё так просто? И никак иначе?»
Свою главную идею он воплощает невероятно изящно и смело: в этом спектакле нет одной Татьяны и одного Онегина. На сцене существуют их множественные версии, одновременное присутствие разных граней одной души. 

Сначала этот прием кажется лишь трюком ради трюка. Но ключом к пониманию становится сцена Письма Татьяны. 

Знакомые каждому со школьной скамьи строчки звучат из уст трех совершенно разных девушек. Одна – тихая, кроткая, почти прозрачная от своей робости. Вторая – нелепо-глуповатая, наивная. Третья – требовательная, эгоистичная собственница.

Они произносят один и тот же текст, но каждая вкладывает в него свой страх, свою надежду и свою боль. Может быть, это три разных понимания образа. А может, это одна Татьяна, разрываемая внутренними противоречиями.

Та же магия работает и с Евгением. Вот он – надменный столичный сноб. А через мгновение – страстный, эмоциональный мужчина. Или вдруг – растерянный, неуверенный в себе человек.
С одной стороны, такой подход доказывает, что ни одного персонажа (и ни одного человека) нельзя загнать в рамки ярлыка. С другой – это гениальная визуализация нашего внутреннего монолога. Так выглядит поток мыслей, когда мы пытаемся рассмотреть одну ситуацию с десятка разных углов, спорим сами с собой и ищем правду где-то между этими версиями.

Предмет любви

Спектакль ставит перед зрителем зеркало. Он заставляет задуматься: а всегда ли наши чувства логичны? Всегда ли всё можно разложить по полочкам психологии?

В кого именно влюбляется Татьяна Ларина? В реального соседа Евгения или в тот образ, который сама же и сконструировала? Она, начитавшаяся французских романов, собрала воедино все лучшие литературные мужские черты и просто поместила их на первого встречного. А что она знала о нем на самом деле? Ничего.

Иллюзия разбивается вдребезги об отказ Онегина. Ему отказывать и читать нравоучения легко, ведь за душой нет ни капли любви. Он слишком искушен фальшивыми страстями петербуржских кокеток, чтобы поверить в чистые девичьи чувства.

Таня раздавлена. Но режиссер показывает этот крах невероятно тонко и красиво. Страдает она не по живому человеку: в сцене отчаяния она буквально лежит на книгах – на кирпичах той выдуманной реальности, которую сама возвела вокруг себя. Она плачет по призраку.
Ее фантазия оказывается сильнее боли. Образ возлюбленного материализуется в кошмарах. где Евгений, как хищник, обозначает владения: «Моё!».

Дуэль

Отдельного, глубокого поклона заслуживает режиссерское решение сцены поединка Ленского и Онегина. Здесь нет тяжелого блеска пистолетов, нет оглушительного хлопка выстрела в утреннем тумане. Четверо актеров неподвижно сидят на авансцене. Единственным оружием становится голос – они читают пушкинские строки, и интонации нагнетают обстановку страшнее любого оркестра. Тишина давит. Воздух звенит от неизбежности.
В тот самый момент, когда в тексте звучит роковое «Онегин выстрелил...», один из актеров медленно расстегивает пальто. На белоснежной рубашке под сердцем проступает алое пятно. Никакой бутафории, никаких спецэффектов – только цвет жизни, уходящей со страниц книги прямо на ткань одежды.

В доме Онегина

Чуть позже, оказавшись в библиотеке дома Евгения, Татьяна понимает страшную истину: она совершенно не знала человека, в которого была влюблена. В её голове звучит пушкинское, горькое и отрезвляющее: «Уж не пародия ли он?»

Но жить в реальном мире – больно и невыносимо сложно. Литературный мир понятен, там герои всегда действуют по правилам жанра. Человеческая душа – хаос. 

Сложно отпустить живого человека, однако отпустить созданный внутри себя идеальный образ порой невозможно вовсе. Призрак Онегина остается с Таней навсегда, он становится для неё ближе и реальнее, чем все живые люди вокруг. Ей душно и дурно в фальшивых гостиных Москвы, ей тесно в холодном мраморе Петербурга.
Лишь выйдя замуж – уступив мольбам матери и требованиям общества, – она меняется. Татьяна внимает тем самым нравоучениям Онегина, которые когда-то отвергла, и учится главному искусству света: властвовать собой.

Прощай, и если навсегда…

Проходят годы. Таня повзрослела, похорошела, превратилась в ту самую «законодательницу зал». Любит ли она своего мужа? Возможно. Однако это чувство лишено той детской, слепой страсти и наивной веры в чудо.

Когда в её гостиной снова появляется Евгений, кажется, что героиня просыпается от долгой зимней спячки. Она оживает – в глазах вспыхивает огонь, который Онегин когда-то потушил. И далее момент невероятной силы, торжество духа над сердцем. Сцена пронзительна до дрожи; здесь, как зритель, скажу честно: трудно было сдержать слезы.

Татьяна всё понимает. Она знает, что его пылким признаниям нельзя доверять, знает, что поздно что-либо менять, что их пути разошлись навсегда. И всё же... она верит ему. Всё же где-то в глубине души всё ещё любит его. Любит и прогоняет. 

…Так неужели история, рассказанная 200 лет назад, безнадежно устарела? Так уж неактуальна?
Нет. И еще раз нет. 
Этим спектаклем режиссер говорит нам простую и вечную истину: пока существует мир, мы будем влюбляться. Мы будем придумывать себе любимых, идеализируя их до абсурда. Наши сердца будут разбиты, наши иллюзии – разрушены. И в этой общей уязвимости кроется бессмертие классики, которое бьет по нервам сильнее любой современной драмы.